Главная
Новости
Ссылки
Гостевая книга
Контакты
Семейная мозаика

И.Н.Нюберг: ИСПОВЕДЬ ДЕТСТВА

Как меня крестили
Моя крестная мать - бабушка, Анастасия Васильевна Польман, урожденная Ратч, а мой крестный отец – дядя Федя Крашенинников, профессор ботаники, любимый ученик Тимирязева. Несколько поколений Крашенинниковых и Кашкиных были близкими друзьями. Жена дяди Феди, Зинаида Германовна Ларош и сестра ее Ольга – дети известного музыковеда Лароша. Бабушка Соня, Софья Николаевна, была через нее знакома с Гольденвейзером, крупным музыкантом и собирателем всяких редкостей. В его квартире сейчас музей консерватории.

Жил дядя Федя в большом университетском доме, который выходит на ул. Герцена, (теперь опять Никитскую). Прямо из его квартиры была дверь на биологическую кафедру. Это большой дом, сбоку зоо-музей, и в нем же квартиры профессорские. В нашем семействе в 1926 году в отношении крещения детей были сложности. В нашей квартире коммунальной жил опер. У нас дома крестить нельзя. Тогда дядя Федя решил, что крещение будет у него на квартире. Стукачей там нету. Собралось довольно много родственников, не знаю уж, почему это я была такой важный ребенок. Договорились с батюшкой из какого-то монастыря. Очень уважаемый, очень милый, очень хороший батюшка. Но крестить ему самому как-то не приходилось. Хотя и имеет право, но опыта нет. И вот начинается крещение. Батюшка очень долго читает соответствующие тексты. Обычно это все скороговоркой. А тут ребенка раздели, приготовили, а он по полной программе, с выражением.

В квартире довольно таки прохладно, просто холодно. Воду с таким трудом нагрели для этой процедуры, вода стынет, дядя Федя, человек экспансивный - нервничает. Ну как же, ребенка в его квартире простудят. И лезет в купель - с градусником. Тут уже батюшка нервничает. Ну, наконец, передают меня от мамы к бабушке, от бабушки к батюшке. Он стал меня окунать - я выскальзываю из рук и плюхаюсь самопроизвольно в купель. Все, как коршуны, кидаются меня ловить - естественно, никто не может. Какое-то время я не знаю, кому отдать приоритет. Наконец, меня благополучно извлекли. Бабушка Соня по этому поводу высказывалась так:
- Трижды полагается ребенка окунуть. Я полагаю, что ты недокрещеная.
Папа спокойно отнесся к этой процедуре:
- Ну, если кому-то это надо - пусть ребенка лишний раз выкупают.
Он же идейно воинствующий – но смотрел на это довольно спокойно. Больше того - я потом в церковь ходила то с той, то с другой бабушкой. Он только говорил «смотрите, не утомляйте ребенка».
Помню, что бабушка Софья Николавна спорила с моими родителями, когда они говорили:
- Только без священного писания, пожалуйста.
- Но должна же она знать хотя бы фабулу. Для того, чтобы слушать музыку, смотреть картины, быть мало-мальски грамотной, если уж не хотите первоисточника.
Помню, бабушка подарила мне книжку - пересказы библии для детей.

Мама
Мама моя была очень хороший и добрый человек, и многим людям делала хорошее. Но получилось так, что умом я ее очень ценю, но душевно мне гораздо ближе была бабушка Софья Николавна. Я долго не могла понять, почему так происходит.

И еще мне было непонятно, как случилось, что рядом с такими людьми, как Николай Дмитриевич и Софья Николавна, произрос такой цветок невежества, необразованности как я? Думаю, что это тогдашний дух времени. Моим близким казалось, видимо, что важно не образование как таковое, а нечто иное. Я так и не поняла – что именно. Они не отказывались помогать мне учиться, но практически никогда не следили как, чему и где я учусь. Они боялись сделать из меня формально образованного человека, но не предполагали, что может произрасти невежда. Они были очень заняты и плохо приспособлены к неустройству жизни. Они остро ощущали свой долг просветителей и трудящейся интеллигенции. На меня не хватало времени и сил. Я все время чувствовала, что вечно путаюсь под ногами у взрослых и мешаю их важным делам. Музыка, стихи, их разговоры, их мечты и чаяния были мне чужды и непонятны. Пожалуй, бабушка Соня чаще других взрослых находила о чем со мной поговорить.

Но потом я поняла следующее. Мама сделала одну жуткую ошибку. Она меня отправила в какой-то момент в колонию Шацкого, в Обнинск, к своим сестрам тете Лизе и тете Соне.
Там был совсем иной стиль воспитания, а самое главное - я чувствовала, что они меня не любили. Наверно, и было за что меня не любить. Но так как я была маленькая, то я поверила, что я не такая как надо. Что мои недостатки – непреодолимые, и мне всю жизнь придется с ними мучиться. Я все время что-то думала. Но при этом мне казалось, что думать - нельзя, неправильно. Надо что-то делать, а не думать.

Мне хотелось играть в куклы - но кукол никаких в колонии не было, считалось, что если в детстве играешь в куклы, то потом будешь "играть людьми". Я слышала эти высказывания, хотя не очень понимала, что это значит. Я уходила куда-нибудь одна, чтоб меня никто не видел, и делала себе игрушки и куклы из палочек, травы, чего-то такого. Все собирали грибы, ягоды, еще что-то такое полезное делали - а я эти общественно-полезные дела делала плохо, не любила. Может быть я просто была младше всех - но я думала, что я хуже всех. И я начала себя тренировать: переносить боль, не бояться крапивы, в общем устраивала себе настоящий мазохизм.

Я очень скучала и очень хотела домой. Но когда родители приезжали ко мне в колонию - я убегала и пряталась, чтоб они меня не увидели. Когда меня спрашивали:
- Ну, как ты? Ну, как там?
- Хорошо! Замечательно!
Я и в самом деле думала, что - хорошо. А что? Я сыта, одета, обута. А всякие фантазии мои никому не нужны, это все ерунда. Это мои недостатки, от которых надо избавляться. И вот тогда и навсегда сложились такие странные отношения с мамой. К бабушке Соне я могла прийти со всякими своими делами, недоумениями, фантазиями, могла рассказать ей все, что считала в себе плохим. А к маме - никогда. У меня было смутное ощущение, что фантазии мои нужны только бабушке Соне.

Мама любила меня, но она всегда была занята, какими-то делами, какими-то людьми, родственниками, кто-то срочно нуждался в ее помощи. А у меня вроде все было в порядке, за исключением того, что я не очень хорошо училась. И, собственно, мама просто не подозревала, что мне что-то нужно, и что именно нужно. Она очень любила читать - но никогда не читала мне вслух. Даже если я попрошу, она говорила:
- Ты знаешь, я плохо читаю вслух, ты попроси лучше папу или бабушку Соню.

Одно время мы жили вместе с мамиными племянниками. Это были дети расстрелянного маминого брата Василия: Наночка (Анастасия Васильевна младшая) и Еля (Елена). Василий был человек аполитичный и расстреляли его по ошибке, приняв за старшего брата, Алексея фон Польмана, который был активным «белым». Узнав от этом, Алексей уехал в Эстонию, а на детях Василия так и осталось клеймо расстрелянного отца..

Между нами иногда возникали разные деьские коллизии. Мама никогда не оказывалась на моей стороне, и обращаться к ней за поддержкой было абсолютно бесполезно. Я всегда буду неправа.

Во время войны и после войны, когда мне было уже 15-20 лет, мне абсолютно нечего было надеть, на танцы например. Я просила у двоюродных сестер, у Вали - она была такой же комплекции. И если Валя сама не собиралась куда-то "в свет", она давала мне своё надеть. Но спрашивать у мамы было нельзя. Какие-то вещи мне покупала бабушка Софья Николавна. Бабушка всегда меня поддерживала.

Мама была человек, которому для себя мало было надо. Она заботилась очень о папе, о своих сестрах и племянниках. Она многим людям действительно помогала и к ней очень хорошо относились.

Когда мама приехала в Москву учиться, она поступила на какие-то ускоренные педагогические курсы, не знаю, как они назывались, но находились в стенах высших Бестужевских женских курсов. Они после революции не рассыпались, а превратились в педагогический институт или что-то такое. Я знаю, что Александр Котс, (1880-1964), основатель и первый директор, с 1907 по 1964 г, Дарвинского Музея в Москве, там преподавал до примерно 1935-х годов.

Мама встретилась в мире детского кино с Елизаветой Ивановной Гроздовой. Она жила там, где теперь метромост к Киевскому вокзалу. Я страшно любила там бывать, потому что там не было еще никакой набережной, а был песчаный берег, можно было купаться очень здорово. Елизавета Ивановна, педагог, тоже работала в детском кино. Тогда была студия на Потылихе, там делали документальное и детское кино. Потом Гроздова ушла в какое-то издательство и там их начальником был Берзин, который из латышских стрелков. Брат его был в ОГПУ. А "наш" Берзин был живой, энергичный, все к нему хорошо относились. Они там начали заниматься настольными детскими играми.

Папа тоже увлекся этим. Он придумал игру "Морской бой", которая велась на настоящей карте, по лоциям и вообще максимально приближена была к военно-морской реальности. Были еще игры: "Строительство крепостей", еще что-то. Тогда был какой-то юбилей Москвы и папа участвовал в подготовке к исторической игре о Москве.

Помню скандал, когда оформление игры поручили знаменитой теперь художнице Мавриной. Она, по мнению папы, была представителем волны, которая считала, что исторические картинки не обязательно должны скрупулезно отражать исторические реалии. Например, рустовка - это известный архитектурный прием, имитирующий кладку крупными грубо обработанными камнями. Рустовка применялась в крупном городском строительстве и не имела отношения к русской старине. Но ее стало модно изображать на древних русских крепостях. Папа был вне себя от гнева. Он сказал, что не будет участвовать в этой игре, если там будут такие грубые искажения - ведь детям это западет в голову! Он, как обычно, темпераментно возмущался, бегая из комнаты в комнату. Пробить исторический подход не удалось, папа отказался, а семья потеряла на этом крупный заработок, на который уже рассчитывали в житейских планах…

До школы я впитывала жизнь и разговоры взрослых "в позиции под роялем". Детские связи были, в основном, родственные. Но вот перед школой родители мои вдруг решили, может быть полусознательно, сменить круг моих знакомств. Они не захотели, чтобы я общалась в своем кругу. Меня представили Наде Усачевой, которая жила напротив, а та была дружна с Галей Азовцевой, на этаж ниже нас, и еще была Тася Иванова. Это все были стопроцентно пролетарские дети. У Нади отец в пьяном виде погиб под забором, мать была полуграмотная женщина. У Гали Азовцевой отец был первый управдом после революции, и все наши интеллигенты его терпеть не могли. К тому времени он тоже уже умер, но недобрая память о нем была жива в доме, и даже к Гале в доме долго относились неважно из-за ее отца. У Таси отец был дворник, мать уборщица. Но для меня это сводилось к тому, что вот, Надя - великолепно рисует, у нее прекрасное чувство формы и цвета. Ну а я, как известно, рисовать не умею. Галя - с таким прекрасным воображением… Ну, а у Ии воображение пониженное. У меня всегда было ощущение, что подружки мои - одаренные, не то что я. Я и училась гораздо хуже их. Единственно, где я была лучше - я хорошо играла в волейбол. И дралась очень неплохо. Надо сказать, что все три девчонки были умные, в школе потом хорошо учились, любили бывать у нас в доме и мы вместе играли. И я у них бывала. Папа особенно все это поощрял. Он очень хорошо относился к этим девчонкам. Они и во взрослом состоянии считали, что многим ему обязаны в смысле профессиональном и в их выборе жизненного пути.

Особенно я любила Надюшкины дни рождения, 14 апреля. Они мне запомнились на всю жизнь. Было весело и традиционно. У них всегда были гости, подарки, вкусности. Приходили маманя и папаня, дети, двоюродные сестры, три или четыре Надюшкины подруги. В их числе была и я. Доставали, только в этот день, белую скатерть, красивую посуду. Я любила их родственников, маманю, папаню, песни их, деревенские и окраинно-городские. Все это мне очень нравилось. Потом мы играли в разные игры, и в их маленькой комнате и в коридоре, иногда забегали к соседям в чужие комнаты.

Мои дни рождения у нас никогда не праздновались. Помню только два подарка. Однажды мы с мамой были в гостях у маминой хорошей знакомой, дочери режиссера Таирова. У нее, среди прочего, для меня ничего не значащего великолепия, был шкаф с игрушками из разных стран.
Такого я не видала никогда. Именно после этого посещения я резко изменила свое пристрастие к щепкам и соломенным куклам, укутанным в тряпье. Стала шить зверюшек. От этого шкафа с игрушками я не отходила все то время, пока мы были в гостях. В результате хозяйка на прощанье подарила мне необыкновенной красоты венецианскую вазочку и два маленьких хрустальных бокала. Я поблагодарила – этому меня с трудом, но удалось выучить. Но равнодушие, по-видимому, было написано на моем лице.
Когда мы пришли домой, мама спросила:
- Неужели тебе не нравятся подарки?
Я ответила, что нравятся, но упомянула, не помню как именно, что в шкафу был маленький голыш. И если бы она подарила мне его, я могла бы с ним играть всю жизнь. Что-то в моих словах произвело впечатление на родителей. Хорошо помню, что пораженная мама сказала, что если бы Таирова могла догадаться, что мне нравится голыш, она, конечно бы подарила его. Оказывается, вазочка и бокалы неизмеримо более ценные, красивые и интересные вещи. Я спокойно этому поверила, но вечерами очень жалела, что нет голышика, а он мог бы быть...

Перед днем рождения мама сказала, как обычно, что специально звать моих подружек на день рождения не стоит. Ведь они и так приходят, когда хотят. А специальный праздник вызовет протест соседей, да и бабушка и отец не смогут в этот вечер работать.
- Давай мы тебе что-нибудь купим.
Обычно это кончалось тем, что покупали что-нибудь в ближайшем магазине. Мама спрашивала:
- Хочешь конфеты, «Вишни в шоколаде»?
Она сама их очень любила, и я тоже. Я отвечала:
- Хочу.
Или заходили в магазин игрушек. Хорошие игрушки редко бывали. Меня спрашивали:
- Хочешь мячик?
А тут я вдруг сказала:
- Хочу голышика.
Маму, по-видимому, это поразило, и мы целый день ездили по городу из магазина в магазин, в поисках голышика. И о чем-то очень интересном разговаривали. Мама мне рассказывала что-то об улицах, по которым мы проходили. В конце концов на Кузнецком мосту, в маленьком магазинчике, куда мы и за шли-то случайно (это был писчебумажный магазин), мы купили голышика. Правда, он был больше по размеру, чем тот, в Таировском шкафу, но ручки и ножки у него вертелись и он мне очень нравился. Довольно долго я рассказывала себе истории, в которых мой голышик был менее любимым, чем Таировский, но зато обладал кучей внутренних добродетелей. Не помню, что побудило маму, но вскоре после приобретения голыша, во время моей болезни, мама помогала мне шить для голыша «приданое».

Мне было очень хорошо в это время и очень хотелось, чтобы мама еще раз пошила со мной. Но не помню, было ли это «еще». У меня очень долго было цело платье и одеяльце, которое для голыша сшила мама.

Была еще одна игрушка – кукла бабушки Сони, Зося. Она была сшита из лайки, головка у нее была фарфоровая, волосы – настоящие. Она меня поражала своей красотой. Я подолгу могла смотреть на нее, но не помню, чтобы с ней играла или осмелилась ее раздеть или одеть. Он была не моя.

Я вообще опасалась брать чужие вещи «на пока». Например, мы с Валей Шацкой, моей двоюродной сестрой, имели один размер платьев и обуви. Валя часто предлагала мне носить свои вещи. Было у нее, как мне кажется и теперь, изумительное черное бархатное платье, строгое, в талию, сзади застежка молния вдоль всей спины. Просто сказочный наряд. Несколько раз в жизни я надевала его и чувствовала себя, как в сказке. Бабушка всегда к нему давала мне надеть «желудь» - брошку. Но в обычной жизни я не умела пользоваться чужими вещами, даже с разрешения хозяев.

Еще до школы и в первых классах папа иногда брал меня кататься на лыжах. Москва-река тогда замерзала. Прочный лед доходил до Каменного моста, дальше было слишком близко к электростанции, что напротив Красной площади, там были полыньи и по льду не ходили. А мы выходили из дома и шли к Воробьевым, (потом – Ленинским, а теперь опять Воробьевым) горам. Лыжи у меня были чьи-то чужие, надевала я их на валенки и ходила в зимнем пальто. Помню смешанное чувство восторга и страшной усталости. Папа чаще всего ходил с Наней (Анастасией Васильевной младшей), иногда были еще ее подруги или молодые люди. Они шли весело, смеялись, играли в снежки. Ко мне все относились хорошо, помнится, поджидали, когда я отставала от компании, но все-таки всю дорогу мне было не до смеха и не до снежков. Я пыхтела в своей шубе изо всех сил и все равно отставала, лыжи сваливались. Я мечтала иметь удобные лыжи и легкий лыжный наряд. Кое-кто из недорезанных буржуев имел это. А может, это были новые буржуи? Но я стыдилась и никому не говорила ни о своих мечтах, ни об усталости. Примерно то же самое было с велосипедом и с игрой в теннис. Я так никому и не сказала, что хочу велосипед и хочу играть в теннис.

Однажды мне понадобилось удалить аденоиды и почему-то мои близкие по этому поводу волновались. Ходили слухи, что у меня пониженная свертываемость крови. Мама спросила у меня:
- Что бы ты хотела иметь? Вот мы удалим аденоиды, тебе нужно будет гулять и есть мороженое, так как другого тебе есть нельзя. И купим что-нибудь, что ты хочешь.
Я нашлась и сказала, что хочу волейбольный мяч. Этот мяч, совсем уже вытертый, жил у меня до войны. И во время войны я еще его штопала и ставила заплатки из старой кожи. Следующий волейбольный мяч подарил мне Сережа, но это было уже в 1949 году, после рождения Сашки . Мы много играли в него летом, когда жили в Туристе и позже. Этот мяч пропал в Теплом Стане. Мы играли в лесу на поляне. Кто-то дал высокую «свечу», мяч улетел в овраг, в кусты. Мы долго искали его, но не нашли. Сережи при этом не было, он бы уж, конечно, костьми лег, но наш мяч нашел бы. Смешно, но я совершенно уверена в этом. Наконец, когда я уже была большая, мне подарили мехового медвежонка, похожего на того, которого я потом подарила Маше и остатки которого сейчас у Аси . Я держала его при себе всегда, вплоть до рождения детей, да и позже его любила.

После того, как я попала в Обнинск, в колонию Шацкого и там - в общество старших братьев и сестер, что-то со мной случилось. Мне было плохо, очень плохо. Там определились мои собственные пути преодоления невзгод. Я отошла от родителей и больше никогда не искала помощи и защиты у них. Я принимала их любовь, рада была бывать с ними, скучала без них. Но никогда не надеялась на помощь.

<< И.Н.Нюберг: ШКОЛА и ЖИЗНЬАндрей Коляда: МЫ Ж ПРОФЕССИОНАЛЫ !>>

Добавить отзыв

Ваше имя:
Ваш email:
Ваш отзыв:
Введите число, изображенное на картинке:

Все отзывы

Последние отзывы:
Фотогалерея

(c) 2008-2012. Контактная информация